Anatolij Wassermann (awas1952) wrote,
Anatolij Wassermann
awas1952

Categories:

Нет социализма — не будет и социалки, а без неё и роста не будет

«Социальное государство прощается с вами» + «Бедный родственник брюссельской бюрократии» + «Кризис эпохи демонтажа социального государства» (в частности, «Среднегодовой рост ВВП на душу населения (то есть очищенный от демографического роста) в Европе составлял 3,4% в 1950–1980 годах и всего 1,8% — в 1980–2012-м. В Америке динамика аналогичная: ежегодный рост два процента в течение «Славного тридцатилетия» и 1,3% за последнюю треть века. Существенная часть этого медленного роста неолиберальной эпохи приходится на бурно расцветший финансовый и фондовые рынки, процветание которых никак не отражается на большинстве общества. Другая обеспечивалась внедрением технических достижений времён холодной войны. И весь этот незначительный рост поглощается небольшой верхушкой и её клиентелой» + «Сокращение темпов роста экономики во многом вызвано замедлением темпов роста производительности труда. Если в 1960-х — начале 1970-х годов производительность труда росла в 37 крупнейших капиталистических экономиках на 3,3% ежегодно (а в странах соцлагеря ещё быстрее), то в следующие десятилетия рост резко замедлился. После полутора десятилетий стагнации, по данным агентства Moody’s, в 1995–2007 годах глобальная продуктивность труда росла ежегодно на 2,6%, а в 2011–2015 годах — на 1,7%. Объяснений этому много, но среди них важнейшие итоги демонтажа социального государства: снижение роста человеческого капитала из-за проблем с образованием и медициной; рост низкопроизводительных секторов экономики услуг в ущерб промышленности; низкая мотивация прекарно занятых, падение предельной производительности капитала. Есть и ещё одна угроза, которая обсуждается очень мало: снизились темпы научно-технического прогресса. Американский экономист Тайлер Коуэн в своем эссе The Great Stagnation («Великая стагнация») показывает, что развитые страны достигли «технологического плато»: большинство научных и технических инноваций является развитием достижений и открытий 1945–1971 годов. За этот период, совпавший со временем становления и развития социального государства, в обиход вошли антибиотики, электроника, телевидение, компьютеры; заработали атомные станции, человек вышел в космос и отправился на Луну; была открыта ДНК и расцвела кибернетика; разработаны технологии мобильной связи и интернета. Что прибавилось к этому за последние сорок лет? Наиболее ожидаемые научные прорывы — создание нового поколения материалов, генная терапия и клонирование органов, термоядерная энергетика и освоение дальнего космоса — задерживаются. Сегодняшние темпы роста продолжительности жизни несопоставимы с теми, которые человечество пережило в послевоенный период. Транспорт всё ещё опирается на двигатель внутреннего сгорания и углеводородное топливо. Технологический облик и возможности человечества ненамного превосходят уровень 1970-х. Эмансипация капитала от перераспределительных механизмов социального государства сделала технический прогресс необязательным с точки зрения расширенного воспроизводства капитала. Приватизация в общественном секторе, коммерциализация образования и науки привели к непропорциональному перекосу в сторону прикладных разработок над фундаментальными исследованиями. Корпорации ставят перед своими конструкторскими подразделениями преимущественно не слишком амбициозные задачи: превратить iPhone 7 в iPhone 8, снизить шум авиационного двигателя… Коммерческая свобода стала путами для технического прогресса. Тома Пикетти в своём экономическом бестселлере «Капитал в ХХI веке» показал, что сегодня извлечение прибыли всё больше опирается на концентрацию уже накопленного богатства, а не на инновации. Растёт значение наследства, а «американская мечта» становится неправдоподобным мифом. В новом обществе социальный патернализм государства отброшен, чтобы каждый мог рассчитывать лишь на самого себя. Но на деле судьба человека всё в большей степени зависит от того, какое наследство он получит, — совсем как это было во времена Бальзака и Пушкина» + «Десятую годовщину глобального кризиса, окончательно преодолеть который пока не удаётся, развитый мир встречает всё с той же повесткой неолиберальных реформ и демонтажа социального государства, реализация которой и создала предпосылки этого кризиса. Чем сильнее симптомы болезни, тем большими дозами применяется лекарство, которое лишь усиливает недуг: режим бюджетной экономии, больше приватизации, меньше социальных программ, меньше государственного регулирования экономики. Бесчисленные «проигравшие от глобализации» — прекариат, «новые бедные», пенсионеры, молодежь, рабочий класс, низы среднего класса — были принесены в жертву росту. Только вместо экономики росло лишь неравенство. С 1978 по 2012 год доля одного процента самых богатых американцев в национальном благосостоянии выросла почти вдвое, с 21,9 до 38,9%, и с тех пор продолжает расти (особенно с началом налоговых реформ Дональда Трампа). В России аналогичный показатель в 2015 году составлял 42,6%. Общественное богатство сорок лет перераспределялось в пользу небольшой верхушки общества, вернув ей власть и влияние, невиданные с «прекрасной эпохи», предшествовавшей Первой мировой войне. И именно от имени этой небольшой привилегированной элиты правые политики произносили свой пароль: «Альтернативы не существует». Это заклинание следует правильно понимать. Не существует альтернативы неолиберальной политике демонтажа социального государства именно с точки зрения интересов властвующего меньшинства. Во всех остальных смыслах альтернатив много» + «Убедительность максиме Маргарет Тэтчер «альтернативы не существует» придал именно крах социалистического лагеря. Трудно поверить, но всего за несколько лет до падения Берлинской стены в западной публицистике и общественной дискуссии были вполне привычны рассуждения о том, что плановая экономика и социалистический строй могут выиграть в соревновании с западным капитализмом. Но мгновенный крах СССР и всего мирового коммунистического движения поставил крест на таких мыслях. Трудно переоценить морально-политические последствия этих событий. За считанные годы европейские компартии, многие из которых десятилетиями получали на выборах лидирующие места, маргинализировались или эволюционировали в леволиберальные движения. Рыночные реформы по ту сторону бывшего железного занавеса деморализовали далеко не только коммунистов. Следом за ними вправо сдвинулась и социал-демократия. «Новый лейборизм» Тони Блэра стал символом этого перерождения. Бывшие рабочие партии стали проводниками неолиберальной повестки дня, пусть и в несколько смягчённых по сравнению с консерваторами формах. Словно костяшки домино, по всему миру рухнули или сменили идеологию национально-освободительные движения социалистической ориентации. Антикапиталистический фланг мировой политики опустел. Стало некому защищать даже существующие завоевания предыдущих десятилетий, и демонтаж социального государства стал необратимым. А дальше афоризм Тэтчер превратился в самосбывающееся пророчество. Чем больше дерегулировалась экономика, разрастался финансовый сектор и чем масштабнее разворачивалась приватизация, тем больше богатства, влияния и власти концентрировалось в руках преуспевающего меньшинства. Экономика, государственный аппарат, СМИ, интеллектуальные центры оказались монополизированы сторонниками «политики единственного пути» — продолжения неолиберального курса на демонтаж социального государства. Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц показал, как возрастающие доходы экспертного сообщества, лоббистов и карьерных политиков способствовали закреплению правого мейнстрима в публичной политике и в сфере принятия государственных решений. Политически это выразилось в центристском консенсусе главных партий, с одной стороны, и в их отрыве от своей социальной базы — с другой» + «Демократия — это вовсе не власть большинства, не «народовластие». Рупор шведского правящего класса газета Dagens Nyheter в день решающих выборов опубликовала по этому поводу принципиальную идеологическую статью. «Нелиберальная демократия — это не демократия вовсе, — делают вывод авторы статьи. — В лучшем случае это тирания большинства». Она, продолжают авторы, построена на «фикции существования воли народа», которая выражается в политике партии, набирающей большинство. Такая тирания большинства недопустима, потому что она навязывает свою волю меньшинству или меньшинствам. Ведь общество — это «миллионы индивидов, целые архипелаги групп и идентичностей, бессчётное множество различных интересов», которые невозможно и не нужно пытаться сложить в демократическое единство. По существу, такое видение «либеральной демократии» отрицает само существование народа-суверена, которому принадлежит власть над собственной исторической судьбой. Это последовательно антидемократический, элитаристский стейтмент, назначение которого заключается в том, чтобы увековечить и даже вывести за пределы обсуждения привилегии правящего меньшинства. В более авторитарных странах мы видим ровно тот же идеологический процесс. Претензии на народность в них уступают место последовательному элитаризму. Сама идея народовластия, пусть и опосредованного жёстким лидером, вызывает теперь страх и отвращение. Как говорил нынешний глава Сбербанка (а в прошлом министр экономического развития РФ) Герман Греф, «мне страшно вас слушать. Вы ведь предлагаете страшную вещь! Фактически вы предлагаете передать власть в руки населению!»»). Для сравнения — варианты социального государства в будущем «Всё вижу, всё слышу, всем всё расскажу» и прошлом «Столыпин vs царский социализм».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments